В нашей традиционной рубрике «Русская публицистика» представляем работу с критикой признанного классика монархической идеи Л. А. Тихомирова. Ее автор – Клавдий Никандрович Пасхалов (1843-1924), писатель и публицист, общественный деятель, член Русского Собрания, почетный член Русского Монархического Союза. Если коротко – убежденный черносотенец, «зубр». Это, так сказать, критика справа. И тем интереснее современным монархистам и сочувствующим ознакомиться с такими взглядами. Ну хотя бы для того, чтобы уяснить, что среди сторонников самодержавия и тогда, и теперь не все ходят строем и держат равнение (хорошо это или плохо – отдельный вопрос). Монархическая идеология – вещь сложная, для трактовок и полемики простор всегда есть. Подробный разбор взглядов, изложенных К. Н. Пасхаловым, отложим на будущее. Возможно, кто-то из читателей «Монархиста» захочет поучаствовать в обсуждении – милости просим.
В статье «Самодержавие и народное представительство» автор ее Л. А. Тихомиров дает общую схему государственных учреждений, кладя в основу мысль, что народное представительство и Самодержавие совместимы. Эту мысль едва ли можно признать бесспорной, и для того, чтобы убедиться в ее правильности или ложности, следует прежде всего определить: что такое разумеется под названием «Народное представительство». Это необходимо потому, что упомянутый термин не имеет лишь одно точно определенное значение, не возбуждающее никаких сомнений, но каждый, его употребляющий, придает ему свой, отличный от другого, смысл. Так, напр[имер], партии, стремящиеся к установлению в России так называемой конституции, отождествляют ее с народным представительством, с другой стороны и представители Самодержавного Царя установившийся у нас государственный строй именуют в своих официальных заявлениях представительным. Так сделал г. Председатель Совета Министров в своей речи в Государственной Думе, сочетав в ней историческое Самодержавие с представительным строем, чем несказанно утешил печать левого лагеря; это же выражение встречается и в речи Министра Финансов г. Коковцева, наконец, и Сам Самодержец упомянул этот термин в знаменитом Манифесте 3 июня 1907 года. Но очевидно и не сомнительно, что партии, стремящиеся ко введению конституции, с одной стороны, и Самодержавный Государь и его Министры, и г. Тихомиров с другой, под термином народного представительства разумели далеко не одно и то же. Значение его, оказывается, таким образом, если не спорным, то во всяком случае имеющим различные степени проявления, от скромно-совещательного при Самодержце до верховного народовластия, которое может осуществляться не иначе, как народным представительством, как совета народной мудрости, знания в деле законодательства и контроля за действиями исполнительных органов, как бы обширны ни были его полномочия, но так до сих пор под народным представительством понималось именно народовластие, коим Верховная Власть Главы Государства ограничивалась, то против такого народного представительства и боролись приверженцы Самодержавия.
Правительственные составители всех реформационных актов, начиная с Рескрипта 18 февраля 1905 г., очень ясно понимали всю опасность этого термина, имеющего крайне растяжимый смысл и потому ни в одном из них его не употребили. До 3-го июня имевшие быть призванными к участию в законодательных трудах, именовались «достойнейшими, доверием Народа облеченными, избранными от населения людьми». Разве можно, таким образом, квалифицированных лиц назвать народными представителями? Их даже нельзя с полною уверенностью назвать выборными, ибо сказано, что они избираются не населением, а от населения, следовательно, этим актом не определено, кто будет выбирать «достойнейших» «от населения», само оно, или какое-либо другое учреждение по указанию Верховной Власти? Тем не менее, все «либералы», жаждавшие конституции, т. е. уничтожения Самодержавия и учреждения представительной формы правления, немедленно переименовали «избранных от населения» Рескрипта 18 февраля в народных представителей и стали требовать для них соответствующей степени власти, что первоначально вовсе не имелось в виду законодателя, и когда «правая» печать выступила с обличением этого подлога, то нынешний Председатель 3-й Государственной Думы Н. А. Хомяков горячо, хотя неубедительно, доказывал, что избранные от населения и представители народа – одно и то же, и что последнее выражение употребляется лишь для краткости. Но, в действительности, это делалось совсем не с этой невинной целью, а затем, чтобы приучить слух и правителей, и населения к этому наименованию, заставить Правительство употреблять его сначала устно, потом в официальных актах и, таким образом, постепенно и потихоньку узаконить преобразование скромных выборных во властных представителей. Но разница между значением выборного и представителя народа – неизмерима. Первый избирается как умнейший, дельнейший, наиболее осведомленный для суждения о делах, по мере личных своих способностей и разумения, представитель же облекается правом говорить от имени народа; его устами изрекается не его личное мнение, а воля и желания народа. Не согласиться с мнением выборного, значит, не согласиться с мнением одного, хотя и доверенного от населения человека, не согласиться с мнением представителя – значит отвергнуть желания народа, устами его представителя предъявляемые.
Таким образом, выражение «народное представительство», безразличное само по себе, приобретает значение от того, какой смысл придается ему его употребляющим. Ведь и «конституция» представляет слово совершенно безобидное и невинное и в точном переводе обозначает: состав, учреждение, даже телосложение, нрав, характер (в английском языке) и, наконец, государственное устройство. Но в смысле политическом, словом этим принято обозначать не государственное устройство вообще, но такое, в котором воля Главы Государства ограничена волею народного представительства. А так как Самодержавие представляет неограниченную полноту Верховной Власти Главы Государства, то существование при нем народного представительства, в том общепринятом политическом значении, которое придается этому термину, немыслимо.
Л. А. Тихомиров в своем этюде «Самодержавие и Народное представительство» придает этому последнему значение учреждения осведомительного, советного и контролирующего, и против не только желательности, но даже крайней необходимости такой формы общественного участия в государственном управлении едва ли будет спорить хотя бы крайнейший из крайних правых, но целесообразно ли этому участию давать такое наименование, которое имеет несколько значений, и в политическом смысле противополагается Самодержавию? Это поведет к бесконечным спорам, домогательствам и даже обвинениям в обмане, потому что какое же это народное представительство без законодательной власти? Посему на вопрос: возможно ли существование Народного представительства при Самодержавном строе Государства, следует отвечать отрицательно, ибо то, что г. Тихомиров проводит в своей схеме государственного построения, не соответствует общепринятому о нем пониманию. Вполне соглашаясь с автором в том, что «тесное общение с народом совершенно необходимо для неограниченного Самодержца», мы, однако, думаем, что оно может и должно быть осуществлено и без необходимости наименования органов такого общения опасным и многозначащим именем Народного представительства.
II
Переходя засим к рассмотрению того, как Л. А. Тихомиров разрешает задачу построения Государства, нельзя не обратить внимания на весьма существенный в ней пробел, а именно: автор проходит полнейшим молчанием то, каковы будут в его построении отношения Верховной Власти к главным органам управления, как коронным, так и выборным? Один из главных, а вернее, что и главнейший атрибут неограниченного Самодержавия заключается в том, что законодательная власть принадлежит всецело Главе Государства, и никакого другого законодательного органа при нем быть не может. Между тем, автор статьи «Самодержавие и Народное представительство» проектирует высшее законодательное учреждение смешанного состава, как и существующий Государственный совет, но считает более правильным назвать его «Законодательным Советом».
Составители положений о ныне действующих Государственном Совете и Думе в тайном стремлении перейти от Самодержавного строя нашего Государства к конституционному или народно-представительному, лишили Самодержца самого существенного Его права – не руководствоваться взглядами и решениями арифметического большинства, а выбирать из всех состоявшихся мнений то, которое наиболее соответствует интересам страны, хотя бы оно было высказано лишь незначительным меньшинством участников обсуждения.
Этим, конечно, был нанесен сильнейший удар Самодержавию в его самом жизненном, самом существенном проявлении. И, не входя в рассмотрение иных достоинств или недостатков их, ныне действующие Государственный Совет и Дума представляют, несомненно, учреждения законодательные; это они большинством голосов составляют и издают Законы, а Глава Государства их только утверждает или отвергает, но последнее едва ли может иметь когда-либо место. Идти против решения двух законодательных учреждений, не зная критики меньшинства и его предположений, для Главы Государства совершенно невозможно. Между тем, г. Тихомиров не выясняет, каковы будут отношения между предполагаемым им Законодательным Советом и Монархом. Если они останутся такие, какие установлены для ныне существующих Совета и Думы, то предположенное им переименование Государственного Совета в Законодательный совершенно правильно и более соответствует его назначению, но если он полагает вернуться к прежнему порядку издания Законов, когда свободной воле Монарха подлежал выбор из всех мнений, составившихся в Государственном Совете, порядку, единственно приличествующему Государю, именуемому Самодержавным, то наименование Совета Законодательным еще менее пригодно, чем Государственным. Государственный Совет не законодательствовал, он только о законопроектах, представлявшихся на его обсуждение, мнения полагал, а издавала Законы Самодержавия неограниченная Власть Главы Государства. Если не будет восстановлен этот порядок законодательства, составляющий основное качество проявления Самодержавия, то одно превращение нынешних законодательствующих учреждений в законосовещательные не даст никаких существенных результатов и оставит Самодержавие в таком же обессиленном виде, в каком оно находится ныне.
Наибольшее сомнение в решении задачи государственного построения, по проекту г. Тихомирова, возбуждает относящийся к первой ее части – построение Верховной Власти, пункт б), наложенный так: «В чрезвычайных же случаях Царь действует непосредственно, в порядке Верховного управления, узаконивая самолично и указывая непосредственно все, что потребуется для блага или спасения страны, разумом и совестью Верховной Власти».
Способ этот не новый. Он существовал и в дореформенном государственном строе под видом испрошения законодательных решений, помимо их обсуждения в Государственном Совете, путем всеподданнейших докладов гг. Министров. Можно безошибочно сказать, что именно этот путь и довел Россию до того безобразно хаотического состояния, в котором она ныне находится. Злоупотребление всеподданнейшими докладами было доведено гг. докладчиками до высшей степени. Чуть только являлось сомнение в том, что при ходе дела обычным законодательным порядком Государственный Совет не одобрит министерской фантазии, автор ее входил, помимо Совета со всеподданнейшим докладом к Государю под предлогом неотложной необходимости известного мероприятия, и самые вопиющие беззакония, вреднейшие решения исторгались обманным и бесконтрольным образом у Самодержца, на Которого потом и падала ответственность за вольные и невольные грехи и злоупотребления Его министров. Порядок всеподданнейших испрошений породил величайшее чиновничье своеволие и повел к расхищению Самодержавия; возвращаться к возможности такого зловредного порядка не захочет ни один патриот, к какой бы партии он ни принадлежал. Бесспорно, что могут быть случаи исключительной спешности, когда известное мероприятие нужно осуществить тотчас же, но понятие о «чрезвычайности» случая крайне растяжимо, а чиновничья изобретательность в превращении самого обыкновенного случая в чрезвычайный и безотлагательный бесконечно плодовита, как это доказал очень горький опыт прошедшего. Еще в апреле 1905 г. в брошюре «О мерах к прекращению беспорядков и улучшению государственного строя» я писал: «Немалую язву нашего правительственного аппарата составляет несоблюдение или обход существующих законов, практикуемые во всех слоях администрации, но наиболее вредными для Государства, конечно, являются те, которые совершаются высшими сановниками, злоупотребляющими возможностью проводить важнейшие мероприятия посредством всеподданнейших докладов, помимо Государственного Совета. Несомненно, что могут встретиться исключительные обстоятельства, вынуждающие немедленное принятие какой-нибудь экстренной меры, но такие случаи должны быть редким исключением, когда нет никакой возможности, по спешности дела, провести законопроект установленным порядком чрез Государственный Совет. Да и в таком случае предполагаемая министром мера должна быть разрешаема лишь временно, на строго определенный срок, по истечении которого она или должна быть отменена или должна получить окончательную санкцию Верховной Власти, пройдя чрез Государственный Совет». Таким образом, во избежание опасности, чтобы порядок Верховного Управления не обратился в бывшее беззаконие всеподданнейших испрошений, необходимо этот порядок обставить существенными гарантиями от злоупотребления докладчиков в интересах соблюдения достоинства Самодержца, от всяких нареканий.
III
Читая далее, пункт 2-й построение обязанностей и прав граждан, мы встречаемся с положением, которое едва ли может быть признано бесспорным, что права даются человеку для исполнения обязанностей. Не будет ли вернее обратное положение, а именно, что исполнением своих обязанностей человек приобретает права, и это оправдывается самим же Л. А Тихомировым. Когда, несколькими строками ниже, относительно инородцев – он говорит (под буквой в): «Отдельные лица из этих народностей могут получать права граждан Империи… лишь за особые заслуги» и т. д. То есть, права получаются ими после исполнения известных обязанностей по отношению к России.
Весьма симпатично для каждого Русского признание автора, что политические права, т. е. права участия в государственном управлении, должны принадлежать лишь Русским «гражданам Российской Империи», инородцы же признаются лишь подданными, с правами только личными.
Это прекрасно. Но, во-первых, не встретится ли довольно больших затруднений при сортировке граждан и подданных? И можно ли безошибочно определить, кого считать русским и кого инородцем? Существуют ли для сего бесспорные признаки? Их как будто нет. Ни происхождение, ни язык, ни исповедание, в особенности после 17 апреля 1905 г., не дают точных указаний. Есть русские, которые не знают русского языка; можно ли их считать русскими гражданами? А татары? Почему будет лишен прав гражданства народ, уже несколько столетий мирно сжившийся с русским населением и ни разу не выказавший обособительных политических стремлений или враждебности к Русскому Государству? А немцы остзейские и колонисты юга и юго-востока России? А все инородцы, не имеющие своего языка и своей политической особенности – куда их зачислить? Можно сказать с уверенностью, что при осуществлении разделения населения на указанные выше разряды встретятся большие, может быть, неодолимые затруднения, и возбудятся бесчисленные недоразумения и неудовольствия в части населения, непризнанной «гражданами». С другой стороны, и производство в граждане за особые заслуги может легко выродиться в такие же заслуги, за которые у нас украшаются орденами и жалуются чинами господа чиновники, и мы весьма скоро среди наших сограждан увидим соотечественников Мехелина, Огрызки и Искариота в числе, превосходящем наши, русские, желания. Во избежание производства инородцев в число граждан за фиктивные заслуги не будет ли целесообразнее совершенно исключить этот способ вознаграждения, что не мешает тем, которые на деле докажут свою преданность Империи быть ей полезными на всех поприщах деятельности и пользоваться совещательным голосом в делах Государственного управления. При этом, однако, евреи должны быть совершенно устранены; даже принявших Православие едва ли можно допустить к участию в государственных делах, или же ранее 3-го или 4-го поколения от принятия Православия.
Для получения права быть избираемым народным представителем в высшее законодательное учреждение Л. А. Тихомиров на первое место ставит высокий образовательный ценз, так как эти избранники «должны быть пригодны к столь трудному делу, как законодательство». Неоспоримо, что трудное и ответственное дело законодательства требует участия высоко развитых умов, но можно ли сказать, что пригодность лица к законодательному делу может безошибочно определяться высоким образовательным цензом? Не обладают ли этим достоинством гг. Милюков, Маклаков, академик Марков и многое множество иных, доказавших свою полную непригодность к Русской государственной деятельности и совершенное непонимание своих Русских обязанностей? Не доказало ли свою совершенную неспособность к государственно-административной деятельности Министерство Народного Просвещения и все, что к нему принадлежит, а где же больше лиц с высочайшими образовательными цензами? Не следует ли, ввиду этого, для получения права участия в высшем государственном учреждении поставить на первый план ценз действительно оказанных Государству услуг на поприще плодотворной общественной или производительной деятельности? Это гораздо более вяжется с последующим предположением автора, что «лучше всего иметь в законодательном совете выборных от организованных общественных учреждений, как земства, городские, сословные и профессиональные организации» (торгово-промышленные, рабочие и т. п.). Это действительно лучше всего. Но разве можно найти высокий образовательный ценз, напр[имер], в ремесленном сословии или в рабочей организации?
Казалось бы, что, если избрание участников в законодательное учреждение лучше всего предоставить общественным организациям, то им же следует предоставить определение качеств лица, достойного избрания.
Нельзя не отнестись с полным сочувствием к совершенно правильной мысли Л. А. Тихомирова о нежелательности продолжительных сессий. При ныне существующем положении о выборах, когда член Думы избирается на 5 лет, большую часть которых должен проводить вне круга своих обычных занятий, ни один действительно деловой человек, т. е. сам ведущий свое дело, будь то землевладелец, фабрикант, заводчик и т. д., не может бросить его и идти в Думу. Мы удивляемся, напр[имер], как могут быть членами ее при настоящих условиях приходские священники и епископы? Естественно ли, желательно ли, чтобы они покидали свои приходы и кафедры на пять лет с краткими возвращениями в промежутки перерыва заседаний? Не пострадает ли население от отсутствия его духовных руководителей более, чем их присутствие в Думе принесет Государству выгоды? Мы этим, однако, отнюдь не хотим сказать, что духовенству не место в Думе. Напротив. Надо только дать им возможность исполнить их государственный долг без ущерба для духовных интересов населения. А это вполне возможно достигнуть краткосрочностью сессий. Однако трудно согласиться с автором, что Народную Думу достаточно будет собирать один раз в три года на три—четыре месяца. При таком продолжительном промежутке времени между двумя сборами, Народной Думе будет очень трудно исполнить свой долг как контролирующего исполнительную власть учреждения и заявлять о желаниях и нуждах населения. Казалось бы, более удобным для успешных действий Народной Думы как органа, служащего непосредственной связью между народом и Царем, было бы, чтобы общение их не прекращалось на такое продолжительное время, и не лучше ли потому было бы Народной Думе собираться на месячный срок, чем в 3 года раз на 3–4 месяца?
Совершенно справедливо автор статьи «Самодержавие и Народное представительство» говорит, что «законодательное (т. е. обсуждающее законопроекты?) учреждение должно быть в Государстве одно», и поэтому Народная Дума «не должна быть органом специально законодательным». Однако перечисляя далее предметы, входящие в круг ее ведения, он пишет, что ей представляются «также все законопроекты, которые Государь Император сочтет желательным представить на народное совещание. Народная Дума, в свою очередь, может составлять законопроекты, которые в таком случае поступают в Законодательный Совет». Не усматривается ли тут противоречия против высказанного выше принципа единства Законодательного учреждения? Какая же разница будет между Законодательным Советом и Народной Думой, с одной стороны, и ныне существующими Государственными Советом и Думой, с другой? Если эту разницу видеть в том, что в существующую Думу вносятся все законопроекты, а в предполагаемую Л. А. Тихомировым лишь те, которые пожелает Государь, то это едва ли будет препятствовать Думе, по ее желанию, обсуждать и все остальные законопроекты, в каковом ей отказать будет невозможно, да и странно, когда она имеет сама право законодательной инициативы. Настоящая Государственная Дума составляет первую законодательную инициативу, проектируемая тоже, в том случае, по крайней мере, когда законопроект составляется ею, следовательно, по существу своих законодательных прав они одинаковы. Таким образом, и в новом государственном построении явятся два законодательных учреждения, что представляет, несомненно, значительные неудобства и создает страшную громоздкость, препятствующую живой государственной деятельности. Доказательство это мы пережили и переживаем воочию с 27-го апреля 1906 г. – момента открытия первой Государственной Думы. Два первых сбора оказались неработоспособны и принудили и Государственный Совет к совершенному бездействию и вместо обогащения законодательной деятельности новым учреждением, его создание парализовало и доселе действовавшее. Правда, Народную Думу предполагается сбирать изредка, следовательно, Законы будут издаваться, по мере надобности, без ее участия и согласия, но, судя по обширности полномочий, которыми ее предполагает облечь автор, она может затребовать пересмотра всего, сделанного без ее участия, она может, наконец, составить свои контрпроекты Законов и усложнить дело законодательства до невыносимости, и новая Народная Дума может, при известных условиях, явиться таким же, если не большим тормозом для деятельности Законодательного Совета, каким нынешняя Дума является для Государственного.
Эти рассуждения невольно наводят на мысль: да нужны ли непременно два учреждения с участием народных представителей? Потому что выборная часть Законодательного Совета едва ли может быть лишена этого названия. Зачем это излишнее усложнение, только обременяющее население расходами, а государственное управление – бесплодно излишними трудами? Не могут ли народные избранники в Законодательный Совет быть облечены теми полномочиями, которые предположены для членов Народной Думы? Не могут ли они в известных случаях составлять отдельную коллегию, не смешиваясь с членами Совета правительственного назначения? Но если уже никак нельзя осуществить всю полноту государственного управления в одном учреждении, то необходимо организовать отдельные учреждения так, чтобы они не могли мешать одно в другом ходу государственных дел.
Если совершенно правильна мысль, что в Государстве должно быть одно лишь законодательное учреждение, то, полагаю, что не менее справедливо, что в Государстве должно быть одно народное представительство. Между тем, в государственном построении Л. А. Тихомирова таких представительств, как и ныне, два: одно смешанного состава, – Законодательный Совет, другое чистого – Народная Дума. Таким образом, в государственном управлении явятся два сорта народного представительства с двумя различными назначениями и различною компетентностью. Есть ли в этом надобность? Казалось бы, что если нельзя уже будет сосредоточить все высшее государственное управление в Законодательном Совете с выборными народными представителями, то не правильнее ли все это представительство сосредоточить в Народной Думе, а в Законодательный Совет выборного элемента уже не вводить. Самодержавная Власть всегда может усилить его состав приглашением наиболее пригодных для высшей государственной деятельности людей, отличившихся на различных поприщах.
По мнению Л. А. Тихомирова, «народные представители должны являться непременно от совершенно определенных групп населения, получать от них наказы и находиться в течение заседаний в непрерывных сношениях с избирателями». Но есть ли у нас такие группы населения? Для осуществления выраженного требования необходимо, чтобы между избирателями и избранными существовала постоянная и неразрывная связь, а таковая может быть только при непосредственных выборах, у нас же все выборы построены на степенях, при которых избиратель как единица даже не знает, кого его именем выбрали, миссия же доверенных его – выборщиков кончается с того момента, как они опустят свои избирательные записки в урны. Даже и в прямых выборах по городам избиратели не составляют никакого сплоченного общества, не имеют центра, в который могли бы собираться и откуда могли бы писать наказы и сноситься со своим избранником. Предполагается, что избиратели, недовольные своим представителем, могут его отзывать. Это очень хорошо, но опять-таки, возможно ли при нашем складе жизни, при отсутствии необходимой общественной организации и политической зрелости? Если и можно было бы достигнуть каких-нибудь практических в этом смысле результатов, то не при существующей выборной системе, и во всяком случае не при такой, в которой избиратель является толпой в количестве тысяч, ничем не связанных между собою, как, напр[имер], квартиранты. Сословная система выборов отвергнута решительно, и едва ли возможно к ней возвратиться, и остаются только земские и городские общественные собрания, которые могли бы разрешить задачу выборов так, чтобы не терялась связь между избирателями и их избранником. Но, сузивши до этих пределов выборное право (хотя совершенно правильно), можно ли избранных таким образом лиц облекать званием народного представителя? Впрочем, не есть ли это звание, и вообще весьма условное, если и не вовсе фиктивное? Кто это может назвать себя народным представителем, кто может говорить от имени народа? Самое большее, что каждый избранник есть представитель, а вернее, просто выборный своей группы, да и то только того ее большинства, которое его облюбовало. Так что, собственно говоря, народный представитель есть громкое, обманчивое слово, прилагаемое сознательно лживо к избранному в лучшем разе случайно, но часто посредством интриг, плутни и мошенничества.
В общем, схема государственного построения Л. А. Тихомирова вызывает следующие соображения.
- Под названием «народные представители», употребленном в политическом смысле, принято разуметь собрание лиц, облеченных народом властию соправления с Главою Государства, чего в Самодержавном Государстве быть не может, а потому и присвоение такого названия народным избранникам неуместно.
- В Самодержавном Государстве Законы дает только Монарх, посему едва ли следует переименовывать Государственный Совет в Законодательный, который Законов не издает, а только их проектирует. Если не нравится название Государственный (хотя почему?), то можно назвать, напр[имер], Верховный, но название Законодательный наименее ему приличествует.
- Порядок верховного управления легко может выродиться в пагубную систему всеподданнейших докладов, посему решения, принятые в порядке верховного управления, следует возможно строго гарантировать от злоупотреблений докладчиков, сделав их ответственными за введение Монарха в заблуждение.
- Распределение населения на «граждан» с политическими правами и «подданных» без оных встретит большие, может быть, неодолимые затруднения; производство же из подданных в граждане вызовет неизбежно жестокие злоупотребления, почему не лучше ли отказаться от этого способа вознаграждения за политическое благонравие.
- Высокий образовательный ценз далеко не всегда гарантирует пригодность его обладателя к государственной деятельности, право участия в ней вернее определить цензом заслуг лица, оказанных Государству на том или другом поле общественной или производительной деятельности, оценка каковой должна быть предоставлена избирателям (в Народную Думу).
- Собирать Народную Думу один раз в 3 года на 3–4 месяца слишком редко, так как она главным образом должна служить органом общения Царя с населением. Было бы во всех отношениях целесообразнее собирать ее ежегодно на один месяц, или же ввести способ очередных и экстренных собраний.
- Обсуждение Законопроектов в Народной Думе противоречит проводимому автором принципу единства законодательного учреждения, каковым признается им Законодательный Совет. Оба эти учреждения должны быть организованы в полной независимости одно от другого, чтобы действия одного не могли парализовать работы другого.
- Если Законодательное учреждение в Государстве должно быть одно, то не должно ли быть и одно народнопредставительное? И не могут ли оба эти учреждения слиться в одно для большей простоты государственного механизма и его удобства? Если же признается необходимость существования обоих, то пусть Дума останется народно-представительною, а Законодательный Совет составится из сановников государственной службы и лиц по приглашению, известных своими заслугами и полезной деятельностью. 9. Для достижения предположенного государственного построения необходимо коренное изменение системы выборов. С. Колосово, 5 декабря 1907 г.
Печатается по изданию: Пасхалов К. Н. Сборник статей, воззваний, записок, речей и проч. Т. II. 1906—1909. М., 1909. С. 158—173.